«Нас избегают, словно мы больны чумой или СПИДом»
Фото: Владимир Кованов

Фото: Владимир Кованов

Рязанский фотограф Владимир Кованов — о цикле фотографий «Раковый корпус» и об отношении к болезни — своей и чужой

Владимира Кованова кто-то называет фотохудожником, кто-то — даже художником. Ходят слухи, что он очень любит снимать женщин в стиле «ню». Ну и вообще, что он просто любит женщин. Стоит только сказать, что снималась у Кованова, в ответ услышишь многозначительное: «О-о-о, и как?». Но каких-нибудь «изобличающих» Кованова как не было, так и нет. Преподаватель художественного училища, президент региональной общественной организации «Рязанский Дом Фотографии», издатель журнала «Рязанский фотограф». В прошлом — фотокорреспондент нескольких региональных изданий и федерального журнала «Огонек». Высокий, подтянутый, всегда с кофром на плече, с хитринкой в глазах за стеклами очков.

Внезапно некоторое время назад в своем блоге он написал: «Это несвязный рассказ о моих вынужденных "каникулах" в онкологическом диспансере. Никогда не думал, что окажусь там в качестве пациента, но пришлось». Дальше —  фотографии соседей по палате, врачей и медсестер, просто интерьера больницы. Черно-белые и ослепительно-яркие.

Сто раз подумала прежде, чем напроситься на встречу. Так и звучало в ушах не раз уже слышанное: «Для вас, журналистов, ничего святого нет!». Но услышала прямо противоположное: «Об этом можно и нужно говорить! Нас почему-то избегают, словно мы больны чумой или СПИДом. Общество спешит отгородиться от тех, кто заболел раком».

«Без боевого настроя — кранты»

Живет Владимир в авиационном городке Дягилево, рядом с аэродромом, в старом доме с широкими лестницами и коваными перилами в подъезде. В квартире — старый  неподъемный шкафа соседствует с новым, недавно купленным, советский буфет — с компьютером и кушеткой под старину. В общем, сплошная творческая фантазия.

Говорят, что раньше за Владимиром нужно было изрядно побегать, чтобы взять интервью. Когда я приехала к нему, он был дома — приходил в себя после химиотерапии. В гостях у фотографа уже сидел приятель-балагур, пил кофе и советовал хозяину вставить в глаз линзу из сломанного фотоаппарата вместо монокля. В общем, упаднических настроений заметно не было.

– Как вам разрешили фотографировать в больнице? Для рязанских журналистов онкология — табу, к теме не подберешься.

– Ну, я и не журналист, я ж — больной. Тут с соседями по палате немного пообщался, там с медсестрами поговорил… До операции даже не пытался снимать, почувствовал: реакция будет не очень. А уж после резекции — тут я стал таким же, как все, рядовым больным, облепленным трубочками. Сразу после операции фотографировать было трудно физически, неделю на сильных обезболивающих провел. Потом понемногу начал снимать, сначала соседей по палате, потом в коридор вышел. Кто соглашался сниматься открыто, кто-то отворачивался — я ж не буду принуждать. Все дело в атмосфере, в замкнутости, это — самое страшное.

Владимир варит кофе и уверяет, что есть и положительные моменты в его болезни . Говорит, что курить он бросил — не хочется. Да и кофе стал пить меньше: раньше по 10 чашек в день употреблял, теперь совсем чуть-чуть. Такое внезапное изменение сознания сваливает на серьезное очищение организма после десятков «порций» капельниц.

– Врачи всем больным как говорят: мы сделаем все возможное, прооперируем, пролечим, все остальное зависит от вас самих. Без боевого настроя — все, кранты. Хотите жить— будете, не хотите — мы бессильны. Борьба с этой непонятной болячкой в голове, а не извне. Я не говорил своим о заболевании до последнего, до момента, когда пришло время ложиться в онкологию. А увидел их с постными лицами в палате — тут же «приласкал», чтобы больше с таким настроением не являлись.

– У соседей по палате получалось сохранять оптимизм?

– У кого как. В послеоперационной палате лежал с мужчиной 81 года — его даже язык не поворачивается стариком назвать. Крепкий такой, бодрый всегда. Настроен был по-боевому, хоть и в катетерах весь. Еще один сосед — без ног, на протезах. Тоже сдаваться не собирался. Одним только был расстроен: говорил, как только у него начинает налаживаться жизнь, сразу какая-то беда случается. В браке с первой женой у него родилось трое детей, все было хорошо, но тут умерла супруга. Женился на второй — у нее уже было двое детей. Зажили все вместе, еще двое на свет появились. Внезапно скончалась вторая жена… Семеро у него на руках остались. Решил, что будет жить только для них, надо всех на ноги ставить. А сам свои ноги-то и отморозил. Он из района, трактористом работал. Как-то заболел, температура поднялась, но его попросили выйти на работу. На улице мороз был, а он, со своей температурой, его почти не заметил. Так и отработал весь день. Вернулся домой — ног не чувствует. Отморозил, обе ноги отняли. Только, говорит, приспособился к протезам и заново научился жить, — рак. Но не стонет и не жалуется.

– На снимках почти нет молодых.

– Есть, только не крупным планом, в отдалении. Они не горели желанием сфотографироваться, молодых очень много, они тяжело переживают свою болезнь. Вообще, что я заметил: в раковом корпусе нет какой-то ярко выраженной возрастной и социальной ниши. Лежат молодые люди, насколько я понял, в двадцатилетнем возрасте и в восьмидесятилетнем, лежат люди с достатком и без такового. Болеют и те, кто вел на зависть здоровый образ жизни, и те, кто пил-курил-гулял-ел все подряд. И нет рецепта, как уберечься.

У Владимира огромный круг знакомых, множество друзей. По его словам многие повели себя странно, как узнали о заболевании.

– Звонят — я чувствую незнакомые нотки в голосе. То ли жалость, то ли отстранение, но уже нет той открытости и теплоты. Другие, которые и раньше любили поплакаться на жизнь, удвоили свои жалобы — мол, тебе плохо, но нам-то тоже нелегко, ты не самый несчастный на этом свете. Я и не считаю себя несчастным. Самое трудное в этой болезни — даже не операция, не «отходняк» после операции и не химиотерапия, хотя после нее чувствуешь себя отвратительно — все плавает, словно в тумане, еле до туалета добираешься. А самое трудное — научиться жить по-другому, приспособиться к диете, новому распорядку. Научиться снова зарабатывать… Не знаю пока, где и по какому графику смогу работать. С кем ни говорил из больных — все прошли через это. Одного знакомого совсем уже из больницы выписали, даже «химию» делать не стали, умирать отправили. А он уже два года живет себе, приспособился.

Владимир говорит о диспансере долго. О мужчине, который сидел в коридоре под плакатом, рассказывающем о химиотерапии, и чуть не плакал, говорил: «Попал сюда — это конец, отсюда не выходят». О том, что в этой больнице нет дружеских посиделок за обедом или ужином, как в других, и редко услышишь смех. Люди неразговорчивы, зациклены на своей болезни. Да и само здание давит: оно было открыто в середине прошлого века. Потрескавшиеся стены, облетающая с потолка побелка, вид из окна — на такой же серый и старый корпус. Но медицинское оборудование — современное и дорогостоящее. Вообще, о врачах и среднем медперсонале Владимир говорит отдельно. С благодарностью и удивлением.

«Если б все знали, были богами»

– Как отнеслись врачи к больному с фотоаппаратом?

– Нормально. Сначала тоже не очень, потом юбилей своего хирурга снимал. Они ж выполняют свою работу, а я, своего рода, свою. Не хочу, чтоб это звучало как-то пафосно, но работают там люди, которые болеют вместе с нами — за нас. Никто их не тащит на аркане приходить в свои выходные, а они приходят, проверить, как там их послеоперационные? А медсестры — они ж копейки получают, по несколько ставок совмещают. И медперсонала все равно не хватает. После операций за больными ухаживают родственники, медсестры и нянечки не успевают за всеми, — говорит Владимир и уточняет, что ведь далеко не у всех имеются родственники, не каждый может приехать из отдаленной деревни в больницу к близкому человеку. – Я писал в германскую клинику, мне ответили то же, что отвечают наши врачи: мы сделаем все возможное, дальше все зависит от особенностей организма и настроя больного. Так что и за границей — не боги рак лечат. Наши врачи говорят: если б мы знали, из-за чего возникает это заболевание и как его лечить, мы бы были богами.

Владимир говорит, что пока все лекарства получал в стационаре бесплатно. Что будет дальше, после урезания финансирования этой медицинской отрасли — пока не представляет.

Из серии фотографий «Раковый корпус» Владимир хочет сделать выставку в художественном училище, где он преподает, пока лечится.

«А когда сексом заниматься будем?»

Под конец Владимир показывает мне папки с неопубликованными фотографиями. К примеру, кадры из роддома, с операции кесарева сечения. Это что-то сюрреалистическое, даже не знаешь, то ли ужасаться, то ли смеяться. Вспоминается цирковой номер с женщиной в ящике, которую распиливают на части.

– Роженица под наркозом находится, тело совершенно бесчувственное. И вот, лицо женщины расслабленное, даже улыбается при виде своего ребенка, а ниже, за ширмочкой – кровища, все разрезано, еще зашивать не принимались, — говорит Владимир, отец и уже дважды дед. — Сказали, что нельзя такое людям показывать.

Или снимки счастливых, немного задумчивых и беременных, а потому — загадочных дам. Сначала с удовольствием позировали фотографу, потом не разрешили публиковать снимки.

Или вот частная фотосессия — обнаженная натура. Пластика, молодость, изумительная фигура, нетривиальное лицо — ни грамма чего-то постыдного, чистое искусство, засмотреться.

– Одну фотосессию сделали, другой раз отщелкали — ей все не нравится. Спросил, чего ж она хочет, для чего портфолио? Ответила, что мечтает сделать карьеру в порно индустрии…  «Ну, тут я точно ничем помочь не смогу», — обалдел я, и больше не видел эту даму. Хотя, может, и стала порнозвездой, это я отстал от жизни, — не слишком печалится Владимир.

Еще одна модель сделала несколько портфолио, но прощаться не спешила. И наступил час страшной расплаты. «А что, это — все? Мне сказали, если снимаешься «ню», обязательно потом надо с фотографом… ну, это…», — выдала юная особа обалдевшему Кованову. «Э-э-э, я-то не знал о таком условии, так что по этой части – не ко мне», — оправдался фотограф и распрощался с обиженной таким поворотом событий дамой.

Перед моим уходом Владимир Кованов несколько раз сфотографировал меня. Пообещал, что, как только выздоровеет, пригласит в студию. Говорят, что он — человек слова. Значит, обещание выздороветь обязательно выполнит.

Испытательный срок для спасателя Далее в рубрике Испытательный срок для спасателяБывший глава МЧС по Рязанской области получил 5 лет условно за 14 эпизодов мошенничества Читайте в рубрике «Общество» Зураб Соткилава: «Смерти нет!»Ушел человек-легенда, подаривший минуты подлинного счастья любителям оперы Зураб Соткилава: «Смерти нет!»

Комментарии

Авторизуйтесь чтобы оставлять комментарии.
Интересное в интернете
80 000 подписчиков уже с нами!
Читайте «Русскую планету» в социальных сетях и участвуйте в дискуссиях
Каждую пятницу мы будем присылать вам сборник самых важных
и интересных материалов за неделю. Это того стоит.
Закрыть окно Вы успешно подписались на еженедельную рассылку лучших статей. Спасибо!
Станьте нашим читателем,
сделайте жизнь интереснее!
Помимо актуальной повестки дня, мы также публикуем:
аналитику, обзоры, интервью, исторические исследования.
личный кабинет
Спасибо, я уже читаю «Русскую Планету»